О пользе воздержания для отечественной публицистики

Так получилось, что большую часть лет своей наивысшей репродуктивной активности я провел вне женского общества. Как, впрочем, 90% советских юношей.
И в то время, как нам каждый день по сто раз приводили ярчайшие примеры сублимации, например, что Аркадий Гайдар в 16 уже командовал полком, Петруха в 17 перетрахал весь гарем эмира, а потом, по старой советской традиции, всех расстрелял, Александр Матросов в 19 уже бросился на амбразуру, а про Петьку с Анкой вы и так знаете все истории, мы, 18-летние советские инфантилы, массово душили полчища удавов, поскольку до свадьбы – ни-ни, как приказывали нам мудрые Партия и Комсомол 

Всесильный, по мнению командиров, бром не мог сдержать души прекрасные порывы и они находили выход в причудливых формах.
Кто-то вдруг становился Рэмбо и дрался со всеми до потери сознания одной из сторон, кто-то становился ярым адептом той или иной религии, кто-то начинал изучать чужой язык и иногда даже историю земли, на которой оказался волей Генштаба, кто-то находил утешение и забвение в объятиях забористой афганки, росшей под каждым забором и легко убивавшей десять человек одним косым.

Моей сублимацией был текст. И пока мои товарищи боролись со своими змеями в темноте казармы, я, вооружившись ручкой и лейтенантским фонарем для секретных операций (кто-то постарше помнит такие, квадратные, которые вроде и светят, а за метр их и не видно?), исписывал общие тетради текстами.
Стихотворениями, рассказами, даже романом, который печальным образом был сожжен под улюлюканье толпы советских дикарей (как-то расскажу отдельно). А был ничего, интересным, насколько я помню.

К несчастью, мой способ побега от атакующих гормонов оказался замеченным. И со стороны тупорылых, нелюбопытных, необразованных, с набитыми тюремным мусором головами, моих однополчан началось молчаливое, тупое противостояние. Они находили мои тетради, рвали их как собаки, гогоча от первобытной радости Каина, прятали от меня ручки, обливали чернилами уже написанные тексты.
При этом, со мной лично отношения у все были вполне сносные, даже иногда напоминающие дружбу.
Меня это огорчало, но не сильно, потому что порванная тетрадь всегда лучше, чем сломанный нос. Хотя, и нос временами тоже ломался.

Заметили мое увлечение и в Первом отделе. И лейтенант с неприметным лицом и фиолетовыми петлицами иногда брал почитывать мои опусы и карандашом отмечал понравившиеся места или исправлял ошибки. Таким был мой первый литредактор. Впрочем, его замечания очень мне помогали и в результате он стал подходить ко мне, чтобы обсудить тот или иной фрагмент, отмечал прогресс, просил продолжения или усиления роли того или иного персонажа, а каких-то советовал вообще убить или отправить в командировку. А потом сплавил меня замполиту батальона.

Кто-то мог подумать, что я стал “шнырем” и жизнь моя стала прекрасной как казан запрещенной жареной картошки и три куска масла утром, вместо одного, отбираемого “дедом”. Но на самом деле, это прибавило бессонных ночей, не отменяя службы. И тут точно стало не до мыслей о сиськах и других прелестях.

Но зато я получил карт-бланш на писательство. Я мог теперь не опасаться уничтожения своих опусов, поскольку всегда хранил их в замполитском сейфе рядом с неизменными двумя бутылками дефицитной “Столичной” на случай приезда начальства из полка.

Там же я увидел подшивку окружной газеты с названием типа “На страже Родины” или что-то такое. Я переписал адрес редакции и уже через восемь месяцев от начала моего путешествия на край света, первая моя статья была официально опубликована! Под моим именем! В газете, которую читали (в туалете, в основном, конечно), тысяч десять человек.

В тот день на меня утром на плацу внимательно посмотрел командир батальона. И что-то сказал начальнику штаба.
Я продолжал писать статьи, заметки, новости. И, о чудо! Их регулярно публиковали. А потом из Ташкента приехал корреспондент той самой газеты посмотреть кто тут так активно строчит из сердца пустыни Кызылкум, где, как известно, лишь горячее Солнце да горячий песок.
Он вручил мне грамоту, упомянул меня в своей передовице, а командир батальона начал здороваться за руку и однажды пригласил поговорить.
Доброжелательно, но твердо он попросил писать о батальоне правду, упоминать недостатки, но акцент делать все же на хороших вещах. На что я, молодой комсомолец ответил: “Так нужно больше делать хороших вещей, тогда о них будет легко писать правду”. Полковнику Проценко из Харькова, который тоже изнывал в этом забытом богом краю, моя каклятская прямота понравилась, он рассмеялся и сказал, что с этим все будет ок.

И началась моя увлекательная журналистская жизнь. Вот тут служба чуть отступила. Меня стали отправлять в командировки, показывать всякие таинственные и секретные штуки (лейтенант-редактор взял подписку), давали стрелять из разных видов оружия, даже покатали на вертолете Ми-8 (ужасный опыт). А я в ответ предложил писать очерки о простых солдатах, как они несут службу, с какими трудностями сталкиваются и как их преодолевают.

В Ташкенте идею восприняли с энтузиазмом, и выделили колонку для нашего полка.
И тут лица мучителей моей литературы стали появляться в газете. В столице! И я сразу стал героем и любимцем. Потому что именно от меня зависело, о ком напишут на следующей неделе.
В общем, следующий год моей службы удался. Я работал как вол, уставал, недосыпал, при этом, ходил на службу, но считал, что истинный военкор, должен быть именно таким, несгибаемым. Да и гормоны к 20-ти годам уже подуспокоились.

 

И все меньше времени я стал уделять рассказам о бригантинах и прекрасных пиратках острова Черепа, и стихотворениям о смысле быстротечной жизни.
Так и пропал во мне писатель, уступив место публицисту, который и правит бал до сих пор.

А вот дрочил бы как все – был бы нормальным человеком  Без парусов в голове.

admin Written by:

Be First to Comment

Оставить комментарий

Your email address will not be published. Required fields are marked *

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.