Рубрика: литература

6 апреля 1990 / / дневник

— Вы только посмотрите, какие безобразия творятся в нашем театральном мире! Сейчас открыто все, можно говорить обо всем, а у нас словно и тем других нет. В любой пьесе – если не мракобесие с богоискательством, так проститутки с металлистами. И еще эта бесконечная возня с культом личности. Да, раньше вот все нудили на производственную тему. А эти теперь еще и хозрасчет приплели. Им бы великие вещи в народ нести – а они делят сферы влияния. Стыдоба! Я уже не говорю о качестве – наверное в этом перестройка и заключается – чем непонятнее и хуже, тем лучше? Так это в столицах, а в провинции вообще ужас, что творится!
А чего стоят эти пресловутые студии! Это вообще оплот разврата и порнографии. Ведь сейчас каждый – великий режиссер, и лезет ставить то, о чем понятия не имеет! Тьфу! Вы согласны со мной?
Вячеслав отрешенно смотрел в окно на проплывающие мимо серые станционные строения, словно растущие из грязных, подернутых рябью промозглого зимнего ветра, тоскливых луж. Краем уха уловив, что обращаются к нему, он перевел взгляд на бойкого старичка, сидевшего напротив.
«Наверное, из бывших интеллигентов», — почему-то подумалось ему.

11 января 1990 / / дневник

Халтура (наброски)

Если бы до недавнего времени меня спросили бы что такое халтура, я бы замешкался с ответом. А теперь я точно знаю: халтура – это то, чем мы здесь занимаемся!
Дурим детям голову черт знает чем. Для них что главное? Увидеть Деда Мороза, Снегурочку, прокричать «Елочка зажгись!», попасть под ноги кого-то из отрицательных персонажей – и на весь год воспоминаний хватит.
А у нас все совсем не так. Мы шагаем в ногу с научно-техническим прогрессом, насколько этот термин применим к нашей горячо любимой Родине и к нам самим. Но, тем не менее, создавать видимость нам удается. Что-что, а в этом и Родина наша сильна, и мы, ее преданные граждане. И именно то, что все эти граждане делают и называется халтурой. Это я понял раз и навсегда.

1.
Чертов театр! Меня когда-то это все сведет с ума. Уже половина одиннадцатого, а мы еще здесь. Когда же закончится этот проклятый концерт? Просили же как людей отпустить нас пораньше. Сколько раз собирался отсюда уходить, но все что-то не пускает. То люди, то химерные надежды.
А концерт все не кончается. Уже без четверти. За час не доберемся. В нашем-то прекрасном городе все вымирает в это время. Ну, подождем еще, подождем…
Что мне все их посулы, если нравится мне это дело. Нравится быть на сцене, независимо от того, есть в зале зрители или нет. Наверное, это желание хоть одним достоинством затмить хоть на мгновение все мои недостатки. Мда, веселое признание. Ну наконец-то, все кончилось…
Конечно же, обещанного автобуса нет. Это я понял еще вчера, когда нам его клятвенно обещали. Чертов театр!

22 декабря 1989 / / дневник

Товарищи!.. простите, братья!!! Отвлекитесь на 2 минуты от всех мирских дел, которыми вы намеревались заняться,…

17 декабря 1987 / / литература

Свершилось. Хаос. Свет померк. Просить пощады просто глупо, Нет никого. Погибла смерть, Нет кладбищ —…

Бродя по сумрачным комнатам своей конторы, я уже полдня думал, как отнестись к письму, лежащему в верхнем ящике моего стола.
Придя в кабинет, я перечитал вновь этот небольшой, сложенный вчетверо листок. Собственно, в самом письме не было ничего не обычного – это было официальное приглашение в экспедицию по исследованию геологических возможностей шельфа на Южном побережье. Но подписано оно было « Искренне ваш, Фил Тейлор». Эта подпись меня и сбивала с толку.
Я знал Тейлора. Может даже слишком хорошо. Было время, когда мы были неразлучны как братья. Но потом стали едва ли не злейшими врагами. Сначала мы разошлись во взглядах на одну научную проблему. Я победил и это стоило Филу диссертации.
Затем победил Фил и мне это стоило потери Сары. Она ушла к нему через год после моего научного триумфа. Пожалела лузера.
Одним словом, мы не общались больше трех лет. И вот, это письмо.
Все было точно так же, как и много лет назад. Об этом эпизоде наших с Филом отношений я не забуду никогда. Тогда все тоже началось с письма.
Фил принес мне его, когда я в лаборатории занимался анализом образцов нефтеносной породы. Передо мной лежала кучка промасленного песка, и я не знал, что написать в протоколе. Поскольку наличие нефти определялось визуально.
Испытывая легкое головокружение от керосиновых запахов, исходящие от образцов, я мысленно встраивал бензольные кольца в красивую картинку. И тут вошел Фил и сказал:
— Бросай свою химию! Пора проветриться!

28 апреля 1987 / / дневник

***

Галееву Ф.Ф. Я не знаю, что можно сказать на прощанье, И сказал бы как все,…

17 октября 1986 / / дневник

…Ночь была поистине бурной. В нависших почти над самой землей тучах беспрестанно сверкали молнии, освещая мрачные громады гор и полный хаос, царивший на земле.
Порывы ветра почти ураганной силы пригибали к земле толстые стволы деревьев, будто они были из резины. Временами срывался потоками холодной воды дождь, но он кончался так же быстро, как и начинался. Где-то глубоко под землей грохотала неведомая стихия, и земля вздрагивала в такт этому грохоту, сливавшемуся с грохотом грома после каждой вспышки молнии.
От каждого толчка штукатурка в небольшом доме Эдварда осыпалась мелкой пылью, оседая на пол, стены и постель тонкой белой пеленой. Окно угрожающе звенело под напором ветра, грозя в любой момент вылететь.
Мы с Эдвардом грелись у растопленного очага и с ужасом думали о тех, кого эта ночь застала в пути.

5 сентября 1986 / / дневник

Снова в Южной Флорентине

Глава 7. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ    ВОПРОСЫ

Президент Южной Флорентины генерал Билли Флори уже полдня сидел в своем кабинете перед ки­пой бумаг и никак не мог сосредоточиться, а потому и тер беспрерывно лоб в тщетной надеж­де тем самым привести свой ум в более активное состояние. В этом у него был опасный соперник, и находился он здесь, в кабинете президента, а точнее, на его столе. Имел этот мерзавец вид бутылки, доверху наполненной прозрачной жидко­стью, дабы любезный читатель долго не гадал о составе этой влаги,  отметим,  что надпись   на этикетке гласила:   «Джин Флорентийский марочный особый и пр.пр.» Однако и без  этого пояснения, только но взглядам,  которые бросал на вышеука­занную емкость президент, можно было легко до­гадаться,  что в ней находится отнюдь не вода.

16 июня 1986 / / дневник

— Продолжим наш интересный разговор,- Брайан почему-то не волновался, хоть и знал, что в этот час решится — быть ему охотником или дичью.
Его занимало другое; он никак не мог понять, что за человек сидит перед ним. Слишком молодой для серьезного дела, он, тем не менее, производил впечатление. Но все же Брайан не мог поверить, что он действует в одиночку. Если это так, то уже второй час Брайан общался с самоубийцей — в одиночку такого дела ему не потянуть. Здесь явно чувствовалась рука профессионала, и Брайан знал чья это рука. Если его предположения оправдывались хотя бы наполовину, дела Брайана были плохи. Он знал, что Джонсон не отступит, пока не свалит его.
«А парень молодчина — с нервами в порядке, да и голова на месте,- думал Брайан, стремясь оттянуть обязательную развязку — ему становилось жаль лишаться такого приятного общества. Собеседник Брайана попивал кофе и не проявлял ни малейшего беспокойства. Пододвинув к себе коробку с сигарами, он щелкнул зажигалкой, вопросительно взглянул на Брайана. Тот кивнул головой.
Юноша подал ему сигару и зажигалку. Пока огонь лакомился табаком, Брайан коротко взглянул в ясные карие глаза юноши. Взгляд его был настолько безмятежным и по-деловому сосредоточенным, что Брайан растерялся.
«Молодчина, — снова подумал он,- если дело выгорит, возьму его компаньоном».

15 октября 1985 / / дневник

Уолтер Роджерс, утопая в мягком кресле роскошного «Мерседеса», уже двадцать минут стоял в одной из заурядных автомобильных пробок. Обычно в таких ситуациях Уолтер нервничал, так как вечно куда-то спешил, но сегодня он безучастно взирал на железный поток автомобилей, беспомощно застывший в алюминиево-стеклянной стремнине небоскребов, на душе у Роджерса было неспокойно. Он возвращался с похорон своего друга Джона Паркера.
Еще день назад Уолтер сидел с Джоном в баре, как обычно, они разговаривали о всякой всячине, Джон был как обычно весел, ничто не предвещало беды. А на следующее утро его нашли в двух милях от города у своей машины. На теле Паркера не было никаких следов насилия. Но, тем не менее, он был мертв. Уолтера поразило его лицо — лицо человека, рассчитавшегося со всеми долгами. Мертвые губы его были растянуты в застывшую улыбку, будто он и мертвый издевался над всеми, еще барахтающимися в суете жизни.