Сначала мне вроде бы даже полегчало. И как бы новые горизонты открылись. И даже силы в ногах прибавилось. Но идти оказалось некуда. Вокруг, до самого горизонта, расстилалась желтая пустыня. В фиолетовом небе кружили какие-то крылатые создания — то ли звероящеры, то ли стервятники ждали момента, когда я споткнусь и останусь лежать.
Ты молчал уже три дня. А я, такой самонадеянный и обласканный вниманием прежде, каждую секунду ждал, когда же снова услышу твой голос.
Но лишь ветер шумел, поднимая в небо то ли песок, то ли мелкий снег. Не было ни жарко, ни холодно. Откуда-то, как сквозь толщу воды, доносились голоса, короткие фразы междугородных переговоров, два-три слова равнодушия старых друзей, длинные гудки отчуждения новых знакомых.
Но только твоего голоса не было среди них.
Я-то думал, что не пройдет и трех дней, как та же желтая пустыня поглотит и тебя. И над твоей головой захлопают черные крылья в сужающихся кругах забвения.
Но ты чертовски хотел жить. У тебя даже мысли не было о том, что можно заблудиться в этом однообразном каменном лабиринте. За каждым поворотом тебя ждало новое испытание, но это только злило тебя, но не останавливало.
Наверное, ты не раз хотел остановиться и спросить меня в какую сторону повернуть. Когда становилось особенно тяжело, ты даже готов был крикнуть «Сдаюсь!» и тебе тут же показали бы выход. Но, стиснув зубы, ты молчал.
Целых три дня.
Метка: проза
Открыл газ на две горелки, но не зажег. Сижу, жду. Вонь неимоверная. Где-то слышал, что газ не ядовит сам по себе, просто он вытесняет кислород и засыпаешь без всяких мучений. А вонь — это так, чтобы отличить газ от воздуха. Лучше от этого не стало.
За окном серый полдень. Мороз минус двадцать без всякой надежды на потепление. Хотя, вроде бы снежок пошел. Вялый такой, но все же предвестник оттепели. Впрочем, зачем я об этом думаю? Уж кому, а мне все равно, потеплеет ли завтра или послезавтра.
Интересно, что подумают все? Зайдут себе на кухню, увидят. И что?
Надо бы какую-то позу принять задумчивую. Типа задумался человек и досвиданья. Нет, не годится — если внезапно заснешь, все равно мордой в стол. Некрасиво. А что делать?
Дышать уже нечем, а эта дурацкая боль не отпускает. Когда впервые заболело? Наверное, когда я все понял. Где она взялась, эта Таня?
Сначала он зачастил с длинными разговорами по телефону. И уходил в другую комнату. Я даже пытался послушать, о чем они говорят, а оказалось ни о чем. Он молчит, слушает. Потом скажет два слова и снова тишина.
И потом, как-то отстранился он от меня. Улыбаться перестал. И что-то в глазах такое появилось. Глубокое.
Раньше давал себя обнять, а потом начал отстраняться. Стал нервным. Мне даже стало казаться, что я ему мешаю. А потом понял: действительно мешаю.
Однажды он остался у меня ночевать. Ночью я обнял его за плечи, а он вдруг нежно так прижался ко мне головой — у меня аж мурашки по коже. И заболело. Не меня он обнимает во сне — это точно. Уж я-то могу отличить.
Обещанный метеорологами циклон не заставил себя ждать. Хотя, я в этом отметил лишь безошибочность природы. Ведь если на улице декабрь, то должен идти снег. А эти умники со своими прогнозами лишь забавляют тех, кто знает, как все происходит на самом деле.
Хотя, иногда приятно удостоверится в том, что я еще способен видеть очевидное.
Ветер ломится в окно, но на самом деле лишь рисует белые абстрактные художества на моем окне. При этом, абсолютно не нуждаясь в цензоре. В этом, наверное, мы близки. А в остальном — по разные стороны снежных баррикад. Хотел додумать эту вялую мысль, но позвонил Коля.
Жаловался на жизнь. Странно, только позавчера, когда мы случайно встретились в троллейбусе и он, опасаясь, что я буду его в упор не узнавать, сделал вид, что случайно подсел ко мне. А я взял и поздоровался. И он заулыбался. Пошли попить кофе, и он долго мне рассказывал, что «наши» умеют веселиться. При этом на слове «наши» он делал особенный акцент, поскольку у него и у меня «наши» — это несколько разные люди. А теперь жалуется. Не стал огорчать парня. Мы с ним случайно встретились. На спор. Просто в веселой компании поспорили, кто откликнется на письмо в газете знакомств и что из этого получится. В итоге, мы встретились, и он мне поверил, хотя я никакого повода не давал. Наверное, депрессия у нас была общая и ему что-то показалось. А я решил не лишать надежды нищего духом…
— Вы только посмотрите, какие безобразия творятся в нашем театральном мире! Сейчас открыто все, можно говорить обо всем, а у нас словно и тем других нет. В любой пьесе – если не мракобесие с богоискательством, так проститутки с металлистами. И еще эта бесконечная возня с культом личности. Да, раньше вот все нудили на производственную тему. А эти теперь еще и хозрасчет приплели. Им бы великие вещи в народ нести – а они делят сферы влияния. Стыдоба! Я уже не говорю о качестве – наверное в этом перестройка и заключается – чем непонятнее и хуже, тем лучше? Так это в столицах, а в провинции вообще ужас, что творится!
А чего стоят эти пресловутые студии! Это вообще оплот разврата и порнографии. Ведь сейчас каждый – великий режиссер, и лезет ставить то, о чем понятия не имеет! Тьфу! Вы согласны со мной?
Вячеслав отрешенно смотрел в окно на проплывающие мимо серые станционные строения, словно растущие из грязных, подернутых рябью промозглого зимнего ветра, тоскливых луж. Краем уха уловив, что обращаются к нему, он перевел взгляд на бойкого старичка, сидевшего напротив.
«Наверное, из бывших интеллигентов», — почему-то подумалось ему.
Халтура (наброски)
Если бы до недавнего времени меня спросили бы что такое халтура, я бы замешкался с ответом. А теперь я точно знаю: халтура – это то, чем мы здесь занимаемся!
Дурим детям голову черт знает чем. Для них что главное? Увидеть Деда Мороза, Снегурочку, прокричать «Елочка зажгись!», попасть под ноги кого-то из отрицательных персонажей – и на весь год воспоминаний хватит.
А у нас все совсем не так. Мы шагаем в ногу с научно-техническим прогрессом, насколько этот термин применим к нашей горячо любимой Родине и к нам самим. Но, тем не менее, создавать видимость нам удается. Что-что, а в этом и Родина наша сильна, и мы, ее преданные граждане. И именно то, что все эти граждане делают и называется халтурой. Это я понял раз и навсегда.
1.
Чертов театр! Меня когда-то это все сведет с ума. Уже половина одиннадцатого, а мы еще здесь. Когда же закончится этот проклятый концерт? Просили же как людей отпустить нас пораньше. Сколько раз собирался отсюда уходить, но все что-то не пускает. То люди, то химерные надежды.
А концерт все не кончается. Уже без четверти. За час не доберемся. В нашем-то прекрасном городе все вымирает в это время. Ну, подождем еще, подождем…
Что мне все их посулы, если нравится мне это дело. Нравится быть на сцене, независимо от того, есть в зале зрители или нет. Наверное, это желание хоть одним достоинством затмить хоть на мгновение все мои недостатки. Мда, веселое признание. Ну наконец-то, все кончилось…
Конечно же, обещанного автобуса нет. Это я понял еще вчера, когда нам его клятвенно обещали. Чертов театр!
Товарищи!.. простите, братья!!! Отвлекитесь на 2 минуты от всех мирских дел, которыми вы намеревались заняться,…
Бродя по сумрачным комнатам своей конторы, я уже полдня думал, как отнестись к письму, лежащему в верхнем ящике моего стола.
Придя в кабинет, я перечитал вновь этот небольшой, сложенный вчетверо листок. Собственно, в самом письме не было ничего не обычного – это было официальное приглашение в экспедицию по исследованию геологических возможностей шельфа на Южном побережье. Но подписано оно было « Искренне ваш, Фил Тейлор». Эта подпись меня и сбивала с толку.
Я знал Тейлора. Может даже слишком хорошо. Было время, когда мы были неразлучны как братья. Но потом стали едва ли не злейшими врагами. Сначала мы разошлись во взглядах на одну научную проблему. Я победил и это стоило Филу диссертации.
Затем победил Фил и мне это стоило потери Сары. Она ушла к нему через год после моего научного триумфа. Пожалела лузера.
Одним словом, мы не общались больше трех лет. И вот, это письмо.
Все было точно так же, как и много лет назад. Об этом эпизоде наших с Филом отношений я не забуду никогда. Тогда все тоже началось с письма.
Фил принес мне его, когда я в лаборатории занимался анализом образцов нефтеносной породы. Передо мной лежала кучка промасленного песка, и я не знал, что написать в протоколе. Поскольку наличие нефти определялось визуально.
Испытывая легкое головокружение от керосиновых запахов, исходящие от образцов, я мысленно встраивал бензольные кольца в красивую картинку. И тут вошел Фил и сказал:
— Бросай свою химию! Пора проветриться!
…Ночь была поистине бурной. В нависших почти над самой землей тучах беспрестанно сверкали молнии, освещая мрачные громады гор и полный хаос, царивший на земле.
Порывы ветра почти ураганной силы пригибали к земле толстые стволы деревьев, будто они были из резины. Временами срывался потоками холодной воды дождь, но он кончался так же быстро, как и начинался. Где-то глубоко под землей грохотала неведомая стихия, и земля вздрагивала в такт этому грохоту, сливавшемуся с грохотом грома после каждой вспышки молнии.
От каждого толчка штукатурка в небольшом доме Эдварда осыпалась мелкой пылью, оседая на пол, стены и постель тонкой белой пеленой. Окно угрожающе звенело под напором ветра, грозя в любой момент вылететь.
Мы с Эдвардом грелись у растопленного очага и с ужасом думали о тех, кого эта ночь застала в пути.
Снова в Южной Флорентине
Глава 7. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ
Президент Южной Флорентины генерал Билли Флори уже полдня сидел в своем кабинете перед кипой бумаг и никак не мог сосредоточиться, а потому и тер беспрерывно лоб в тщетной надежде тем самым привести свой ум в более активное состояние. В этом у него был опасный соперник, и находился он здесь, в кабинете президента, а точнее, на его столе. Имел этот мерзавец вид бутылки, доверху наполненной прозрачной жидкостью, дабы любезный читатель долго не гадал о составе этой влаги, отметим, что надпись на этикетке гласила: «Джин Флорентийский марочный особый и пр.пр.» Однако и без этого пояснения, только но взглядам, которые бросал на вышеуказанную емкость президент, можно было легко догадаться, что в ней находится отнюдь не вода.